Фрагмент моего психоаналитического комментария «Приближение: психоанализ от первого лица» к воспоминаниям Сибиллы Лакан.
Если мы попробуем представить себе жанр письма, ассоциирующийся терапевтическим аспектом психоанализа, то это, вероятно, будет клинический случай (или, как сейчас говорят, кейс). Иногда может быть очень любопытно: что происходит на психоаналитическом сеансе? Что это за пространство, куда имеют доступ только пациент и его врач? Описание кейса - одна из “визитных карточек” психоанализа - как будто позволяет удовлетворить интерес и заглянуть за “закрытую дверь”. Речь идет не только о медицинских профессионалах (“как это происходит у коллег? следует ли мне обратить внимание на такой метод лечения?”). К такого рода тексту людей может привести и очень личный вопрос: что это такое, и, если это помогло другим, кто страдал как я, может быть, это поможет и мне?
Жанр описания клинического случая, в основном, справляется с “дидактической” частью своей задачи. Насколько он адекватно выполняет другую часть - проиллюстрировать аналитический процесс, продемонстрировать, что разворачивается на сеансе - это уже более дискуссионный вопрос. Даже с обывательской точки зрения представить в тексте такого жанра речь пациента во всей её целостности было бы очень трудно. К этому есть два препятствия.
Первое связано с ограничениями, которые здравый смысл накладывает касательно объема текста. На протяжении нескольких лет пациент приходит в кабинет аналитика два, три, а при показаниях - и шесть раз в неделю. Все это время его речь занимает большую часть пространства анализа. Ни один пригодный для публикации текст не сможет вместить многие сотни часов записанной устной речи.
Второе препятствие связано с тем, что психоанализ - это недирективный метод лечения. Аналитик в первую очередь “идет за пациентом”, слушает, что тот к нему обращает в том, что проговаривается, и в том, что остается неозвученным. Это все же процесс, в котором принимают участие две стороны. В жанре описания клинического случая же обычно работает только одна из этих сторон. Чаще всего - специалисты. Чуть реже - пациенты (в таком случае зачастую это аналитики, которые захотели рассказать, как они сами проходили свой анализ). Совместная работа врача и пациента в жанре описания кейса настолько редкое явление, что сходу в голову приходит только один такой текст. Это книга американского психиатра Роберта Столлера “Половое возбуждение”. Монографическое исследование случая Белль было опубликовано с добавлениями самой пациентки.
Как показала практика, продемонстрировать, что разворачивается на сеансе, оказывается затруднительно даже когда мы имеем дело не со всей целокупностью случая, а с какой-то небольшой его частью. Например, аналитик приводит в качестве клинической виньетки какой-то из снов пациента. Очень редко мы в таком случае там увидим собственную речь больного. Обычно это будет краткий пересказ врачом манифестного содержания сновидения. Даже когда объем не представляет проблемы, читатель обычно имеет дело не с иллюстрацией аналитического процесса, а с продуктом значительной переработки материала. Такой подход призван представить результаты интерпретации случая специалистом более обоснованными. С дидактической точки зрения это вовсе не плохо. Интеллектуальные конструкции – теория и психопатология – возможно, и не представляют аналитический процесс. Тем более, не предлагают какую-то универсальную истину о поведении человека. На самом деле, они даже не являются по-настоящему частью материала пациента – это нечто внеположное ему, что привносит в случай врач. Но они являются полезным клиническим инструментом. Такой подход к письму в жанре описания случая позволяет продемонстрировать другим клиницистам, как мы можем использовать интеллектуальные конструкции для того, чтобы не потеряться в часто очень обширном клиническом материале.
Мысль, которую я стремлюсь таким образом проиллюстрировать, заключается в следующем. То, с чем читатель психоаналитической литературы обычно имеет дело, это некоторые продукты переработки, служащие конкретным целям (дидактическим или риторическим). Это интеллектуальные конструкции, существующие вокруг психоанализа (и моё описание «кейса» Сибиллы — не исключение!).
Чтобы понять, как одно относится к другому, можно представить себе, как правила композиции или, например, сочетаемости цветов и оттенков относятся к процессу написания живописного полотна. Усвоив принципы сочетания цветов, художнику будет проще сориентироваться в обилии красок. Они помогут расположить краски в согласованном порядке мазков на холсте, организовать их в картину. Это один из его инструментов, наряду с кистями разного размера, мастихинами, растворителем. Но, изучив композицию, цвет, какой стороной держать мастихин, мы подходим к холсту и обнаруживаем, что на самом деле не имели до этого момента никакого представления о процессе написания живописного полотна.
Хотя анализ можно назвать, в некотором смысле, креативной или созидательной деятельностью, это совсем не то же самое, что живопись. Хотя бы в силу того, что живописный процесс не требует участия двоих, или, по крайней мере, не всегда. В анализе между анализантом и аналитиком устанавливаются отношения трансфера. В нем происходит перенос аспектов влечений и сверх-Я и их дериватов пациентом. Аналитик помещается в позицию объекта, то есть того, посредством чего влечение удовлетворяется или фрустрируется. Итак, связка с трансфером делает речь в анализе пространством, в котором возможно получить доступ сразу к трем инстанциям психики: Оно, сверх-Я и Я (коль скоро речь – это одна из функций Я). Главное затруднение здесь кроется в том, что у трансфера всегда две стороны. В аналитический процесс всегда вовлечены двое: аналитик и пациент. Со стороны аналитика также разворачивается работа всех трех инстанций психики. Задача специалиста заключается в том, чтобы “забыть своё Я” и принимать то, что в трансфере посредством речи к нему обращает пациент, быть “белым экраном”.
Тем не менее, когда аналитик обращается к аналитическому процессу ретроспективно, когда работает в жанре описания клинического случая, он уже имеет дело не с обращенной к нему в трансфере речью пациента, а с её следами. С тем, как она была воспринята, переработана и искажена в процессе артикуляции в письменной речи собственным Я аналитика. В аналитическом процессе речь пациента значительно трансформируется влиянием влечений, сверх-Я и защитами от вызванного ими чрезмерного напряжения, которые в речи выстраивает Я. Когда же в описании клинического случая в игру вступает Я аналитика, мы на самом деле имеем дело с продуктом двойного искажения, а не представлением того, что происходит в кабинете. Да, мы встретим здесь все те же разрядки, защиты, компромиссные образования, но они больше нам расскажут о самом аналитике (в конце концов, это его продукция), чем о его пациентах.